Сущее не делится на разум без остатка

Рубрики

  • Из "Алисы в стране чудес" (80)
  • Ассорти рецептов.. (69)
  • Все обо всем. (112)
  • Дачные хитрости. (38)
  • Дневник мудрых мыслей. (55)
  • Духовность и самопознание. (35)
  • Дхаммапада(памятник литературы народов востока). (29)
  • Как сберечь планету. (44)
  • Карлос Кастанеда.Цитаты. (14)
  • Красота и здоровье. (81)
  • Лучшие Притчи. (9)
  • Ошо (50)
  • Полезные советы! (91)
  • Путь к себе.. (60)
  • Секреты успеха.. (33)
  • Сказки.. (17)
  • Собирая звезды.. (37)
  • Сыроедное.. (96)
  • Ченнелинг (19)
  • Языки.. (19)

Ссылки

Новости

Цитатник

Кулинария >Супер влажный шоколадный пирог .

Шарлотка с яблоками по бабушкиному рецепту Шарлотка с яблоками по бабушкиному рецепту &n.

Эвкалиптово — лимонная чистка кишечника. Эвкалиптово — лимонная .

Эксперимент "Вселенная-25". Как рай стал адом. Эксперимент «Вселенная-25»: как.

Сохранить в блокнотик: Взаимозаменяемые препараты Многие дорогостоящие лекарстве.

Фотоальбом

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Сообщества

Статистика

Среда, 26 Августа 2015 г. 18:41 + в цитатник

«Сущее не делится на разум без остатка».
Александр Блок / 17 мая 1901года./

Всё бытие и сущее согласно
В великой, непрестанной тишине.
Смотри туда участно, безучастно, —
Мне всё равно — вселенная во мне.
Я чувствую, и верую, и знаю,
Сочувствием провидца не прельстишь.
Я сам в себе с избытком заключаю
Все те огни, какими ты горишь.
Но больше нет ни слабости, ни силы,
Прошедшее, грядущее — во мне.
Всё бытие и сущее застыло
В великой, неизменной тишине.
Я здесь в конце, исполненный прозренья,
Я перешел граничную черту.
Я только жду условного виденья,
Чтоб отлететь в иную пустоту.

Есть какая-то неизвестная законосообразность в объекте, которая соответствует неизвестной законосообразности в субъекте.

Сущее не делится на разум без остатка.

Строго говоря, всегда будет решенной истиной: то, что я по-настоящему знаю, я знаю, собственно, только для себя; как только я с этим выступаю, мне сразу садятся на шею условия, определения, возражения. Самым верным остается всегда, что мы всё, имеющееся в нас и при нас, стремимся превратить в поступок.

У кого не умещается в голове, что дух и материя, душа и тело, мысль и протяжение или (как гениально выражается один наш современник француз) воля и движение — были, суть и будут необходимыми парными составными частями вселенной, которые обе требуют равных прав и потому, взятые вместе, могут рассматриваться как наместники бога, — кто не может возвыситься до этого представления, тому давно бы уже пора отказаться от мышления и тратить свои дни на пошлые светские сплетни.

Счет является, правда, низкой, но уже идеальной деятельностью человека, и с помощью него столь многое осуществляется в обыденной жизни; большое удобство, общедоступность и применимость обеспечивают упорядочиванию по числу доступ и успех также и в науках. Линнеева система именно этой общепонятности обязана своей популярностью, однако она скорее противится более возвышенному усмотрению, чем стимулирует оное.

Что называют идеей: то, что всегда обнаруживается в явлении и притом выступает как закон всякого явления.

Всякая идея относительно предметов опыта является как бы органом, которым я пользуюсь, чтобы схватить эти предметы, чтобы присвоить их себе.

Если спросят: как лучше всего надлежит соединить идею с опытом, то я ответил бы: практикой!

Мы должны, как мне кажется, всегда больше наблюдать, в чем отличаются друг от друга вещи, которые мы хотим познать, нежели в чем они похожи. Различение труднее, утомительнее, чем установление сходства, и если мы достаточно хорошо различили предметы, то сравниваются они затем сами собой. Если же начать с того, что вещи считать одинаковыми или похожими, то можно легко оказаться в том положении, что ради своей гипотезы или манеры представления не заметишь особенностей, по которым вещи очень отличаются друг от друга.

Феномены ничего не стоят, если они не дают нам более глубокого и богатого понимания природы или если их нельзя применить для нашей пользы.

Понятие есть сумма, идея — результат опыта; подытожить первую требуется рассудок, схватить последнюю — разум.

Чувства не обманывают, а обманывает суждение.

Каждый предмет, хорошо рассмотренный, раскрывает в нас новый орган.

Животных учат их органы, говорили древние; я прибавлю к этому: также и людей, хотя последние обладают тем преимуществом, что могут, в свою очередь, учить свои органы.

При рассмотрении природы в большом, как и в малом, я постоянно ставил вопрос: кто здесь высказывается — ты или предмет? И в этом смысле я рассматриваю также предшественников и сотрудников.

Явление не независимо от наблюдателя, скорее оно поглощено индивидуальностью последнего, вплетено в нее.

Человек никогда не понимает, насколько он антропоморфен.

Каждый слышит только то, что он понимает.

Если посмотреть на проблемы Аристотеля, то удивляешься способности подмечать и всему тому, что наблюдали греки. Только они допускали ошибку чрезмерной поспешности, так как непосредственно переходили от феноменов к их объяснению, вследствие чего появлялись совершенно недостаточные теоретические высказывания. Но это всеобщая ошибка, которая делается еще и сегодня.

Наша ошибка в том, что мы сомневаемся в достоверном и хотим фиксировать недостоверное. Мой принцип при исследовании природы: удерживать достоверное и следить за недостоверным.

Ошибка слабых умов состоит в том, что в размышлении они от единичного идут сразу к общему, тогда как общее можно искать только в совокупности.

Вся моя внутренняя деятельность проявлялась как живая эвристика, которая, признав неизвестное прозреваемое правило, пытается найти его во внешнем мире и ввести во внешний мир.

Что так смущает нас, когда мы должны признать идею в явлении, это то обстоятельство, что она часто (и обыкновенно) противоречит чувствам.

Коперниканская система покоится на идее, которую трудно было схватить и которая еще каждый день противоречит нашим чувствам. Мы только повторяем вслед за другими то, чего мы не признаем и не понимаем.

Метаморфоз растений точно так же противоречит нашим чувствам.

Всякая идея вступает в явление, как чуждый гость, и, начиная реализоваться, с трудом может быть отличима от фантазии и фантазерства.

Жить в идее значит обращаться с невозможным так, как будто бы оно возможно.

Идея и опыт никогда не встретятся на полпути; соединить их можно лишь искусством и практикой.

Только в самом высоком и самом обыденном идея и явление сходятся вместе; на всех соседних ступенях созерцания и опыта они разделяются. Самое высокое — это созерцание различного как тождественного; самое обыденное — деяние, активное объединение разделенного в одно тождество.

Теория и феномены противостоят друг другу в постоянном конфликте. Всякое соединение в рефлексии является иллюзией, соединить их может только деятельность.

Читать также:  Как отполировать черный пластик

Если я знаю свое отношение к самому себе и внешнему миру, то я называю это истиной. Поэтому каждый может иметь свою собственную истину, и все же это всегда одна и та же истина.

Человеческий дух по мере своего продвижения вперед все больше ощущает, насколько он обусловлен тем, что он, обретая, должен терять: ибо как с истинным, так и с ложным связаны необходимые условия бытия.

Высшим было бы понять, что все фактическое есть уже теория. Синева неба открывает нам основной закон хроматики. Главное — ничего не искать за феноменами; они сами — учение.

Большинство людей обладает вообще только понятием рядоположенности и совместимости, но не чувством внедрения и взаимопроникновения; ибо понимаешь только то, что сам в состоянии сделать, и охватываешь только то, что сам можешь произвести. Так как в опыте все является раздробленным, то люди думают, что и высочайшее можно сложить из кусков.

Природа потому непознаваема, что один человек не в состоянии понять ее, хотя все человечество могло бы понять ее. Но так как это милое человечество никогда не бывает вместе, то природе так хорошо и удается играть с нами в прятки.

Вопрос о цели, вопрос: для чего? — безусловно ненаучен. Несколько дальше ведет нас вопрос: как?

Большая ошибка, которую мы допускаем, заключается в том, что мы постоянно мыслим причину рядом с ее следствием, как тетиву со стрелой, которую она пускает; и все же мы не можем избегнуть этой ошибки, так как причина и действие всегда мыслятся вместе и, следовательно, сближаются в уме.

Ближайшие доступные причины достижимы и именно потому более всего постижимы; вот почему мы охотно представляем себе механическим то, что имеет более высокую природу.

Сообщение посредством аналогий я считаю столь же полезным, как приятным; аналогичный случай не навязывается, ничего не доказывает; он противопоставляется другому, не соединяясь с ним. Несколько аналогичных случаев не смыкаются в замкнутые ряды, они — как хорошее общество, которое всегда больше стимулирует, чем дает.

Ни один феномен не объясняется сам по себе и из самого себя; лишь многие обозреваемые совместно, методически упорядоченные дают, наконец, нечто, имеющее значение для теории.

С расширением знания время от времени наступает необходимость изменить расстановку данных, чаще всего это происходит по новым принципам, но всегда остается провизорным.

Для новой истины нет ничего вреднее, чем старое заблуждение.

Чем дальше продвигается познание, тем больше приближаются к непознаваемому, чем больше умеют использовать познание, тем больше видно, что непознаваемое не имеет практической пользы.

Лучшее счастье мыслящего человека — познать познаваемое и спокойно чтить непознаваемое.

Главное в том, чтобы имелась душа, которая любит истину и воспринимает ее всюду, где находит.

Я заметил, что считаю истиной ту мысль, которая для меня плодотворна, примыкает к моему мышлению в его целом и в то же время толкает меня вперед.

Первое и последнее, что требуется от гения, это любовь к правде.

Научиться можно только тому, что любишь, и чем глубже и полнее должно быть знание, тем сильнее, могучее и живее должна быть любовь, более того — страсть.

Мудрость только в правде.

Красота есть проявление тайных законов природы, которые без ее явления оставались бы для нас навсегда скрытыми.

В природе ничто не бывает красивым, что не было бы по природным законам обосновано как истинное.

Лучшие люди в свои блаженнейшие минуты приближаются к высшему искусству, где индивидуальность исчезает и создается только безусловно правильное.

Наука очень задерживается из-за того, что занимаются тем, что не заслуживает изучения, и тем, что непознаваемо.

Наука прежде всего помогает нам тем, что облегчает до некоторой степени удивление, к которому мы призваны природой; также и тем, что она во все повышающейся жизни пробуждает новые способности к отстранению вредного и введению полезного.

Жалуются на научные академии, что они недостаточно бодро включаются в жизнь; но это зависит не от них, а от способа обращения с наукой вообще.

При самой разработанной номенклатуре мы должны помнить, что это только номенклатура, слово является приспособленным к какому-нибудь явлению, прикрепленным к нему знаком из слогов, следовательно, никоим образом не выражает полностью природу и потому должно рассматриваться только как пособие для нашего удобства.

Тот, кто сознательно считает себя ограниченным, ближе всего К совершенству.

Никогда не будет достаточным остерегаться двух вещей: при ограничении себя в своей области — оцепенения; при выходе из нее — некомпетентности.

Люди, которых не хватает для необходимого, возятся с ненужным.

Ложное обладает тем преимуществом, что о нем можно постоянно болтать; истинное нужно сейчас же использовать, иначе оно ускользнет.

Кто не понимает, как истинное облегчает практику, тот охотно ковыряет и осуждает его, чтобы хоть как-нибудь приукрасить свое ошибочное нудное занятие.

Большой вред в науках, да и повсюду, происходит от того, что люди, не способные к постижению идей, дерзают теоретизировать, потому что не понимают, что никакое знание этого не оправдывает. Вначале они приступают к делу с похвальным человеческим рассудком, но таковой имеет свои границы, и если он их переходит, ему грозит опасность дойти до абсурда. Предназначение и удел человеческого рассудка — круг деятельности и поступков. Действуя, он редко ошибется; более высокое мышление, умозаключение и суждение, однако, не его дело.

Теория сама по себе не нужна; она полезна лишь постольку, поскольку она дает нам веру в связь явлений.

Теории обычно являются плодом чрезмерной поспешности нетерпеливого разума, который рад избавиться от явлений и на их место ради этого подставляет образы, понятия, часто даже просто слова.

Присмотревшись внимательно, мы найдем, что для самого историка история не легко становится исторической: он описывает события всегда только так, как если бы он сам присутствовал при них, а не так, как дело происходило тогда и приходило в движение. Сам летописец в большей или меньшей степени отражает ограниченность, своеобразие как своего города, своего монастыря, так и своего века.

Лучшее, что мы имеем от истории, это энтузиазм, который она возбуждает.

Реальная часть ее — феномены.

Идеальная — воззрения на феномены.

История науки — большая фуга, в которую мало-помалу вступают голоса народов.

Созерцание, познание, предчувствие, вера, и как бы все эти щупальца, которыми человек осязает вселенную, ни назывались, — все они должны в сущности совпадать в своем результате.

Я ничего не имею против допущения, что цвет можно даже осязать; этим его собственное своеобразие только еще больше обнаруживалось бы.

Читать также:  М8дм и м10дм отличия

На вкус цвет тоже различим. Синий будет иметь щелочной, желто-красный — кислый вкус. Все проявления действительности родственны.

Столетие, исключительно отдающееся анализу и как бы пугающееся синтеза, не стоит на правильном пути; ибо только оба вместе, как вдыхание и выдыхание, составляют жизнь науки.

Ложная гипотеза лучше, чем отсутствие всякой гипотезы; что она ложна — в этом нет беды; но если она закрепляется, становится общепринятой, превращается в своего рода символ веры, в котором никто не смеет сомневаться, которого никто не смеет исследовать, — вот зло, от которого страдают века.

Главное, о чем при исключительном применении анализа, повидимому, не думают, это то, что анализ предполагает синтез. Кучу песка нельзя анализировать; но если бы куча состояла из различных частей, положим, из песка и золота, то промывание есть анализ, в котором легкое отмывается, а тяжелое остается.

Материю каждый видит перед собой, содержание находит лишь тот, кто имеет какое-нибудь дело до него, а форма является тайной для большинства.

Когда художники говорят о природе, они всегда подразумевают идею, не сознавая этого отчетливо. И то же случается со всеми, кто восхваляет один только опыт: они не соображают, что опыт есть лишь половина опыта.

Лучший порядок тот, благодаря которому явления становятся как бы одним великим явлением, части которого взаимно связаны.

Кто склонен добиваться истинного порядка, тот, встретив что-либо неподходящее к его распорядку, лучше изменит все расположение, чем выпустит или заведомо ложно установит этот единичный факт.

Нет ничего труднее, чем брать вещи такими, каковы они суть на самом деле.

Пусть идеалист как угодно борется против вещей в себе — он не успеет оглянуться, как наталкивается на вещи вне себя. .. Мне всегда кажется, что если одни, исходя из внешнего мира, не могут постигнуть духа, то другие, исходя из внутреннего мира, не в силах добраться до тел и что поэтому всегда хорошо оставаться в естественном философском состоянии и делать наилучшее возможное употребление из своего нераздельного бытия, пока философы сумеют снова сблизить то, что они разделили.

Первое из всех качеств — это наблюдательность, благодаря которой предмет становится достоверным.

Кто не знает чужих языков, ничего не знает о своем собственном.

Нет ничего страшнее деятельного невежества.

Если то, что мы знаем, излагается другим методом или даже на чужом языке, то оно приобретает странную прелесть новизны и свежесть восприятия.

Учебники должны быть привлекательными; такими они станут лишь тогда, когда будут излагать самую радостную, доступнейшую сторону знания и науки.

Ни мифологии, ни легенд нельзя терпеть в науке. Предоставим их поэтам, которые призваны обрабатывать их на пользу и радость мира. Человек науки пусть ограничивается ближайшей ясной действительностью. Но если изредка он пожелал бы выступить в риторическом облачении, то да будет ему это дозволено.

Фантазия много ближе к природе, чем чувственность; последняя имеется в природе, первая парит над ней. Фантазия выросла из природы, чувственность — в ее власти.

Кто не умеет схватить разницу между фантастическим и идеальным, закономерным и гипотетическим, тот в качестве естествоиспытателя находится в плохом положении.

Миновало то время, когда сибиллы вещали из-под земли: мы требуем критики и хотим судить о том, что мы собираемся принять и использовать.

Математики — своего рода французы: когда говоришь с ними, они переводят твои слова на свой язык, и вот сразу получается нечто совершенно иное.

Авторитет, именно нечто уже однажды случившееся, сказанное или решенное, имеет большую ценность; однако только педант требует всюду авторитета.

Разум направлен на становящееся, рассудок на ставшее. Первый не интересуется: для чего? Второй не спрашивает: откуда? Разум радуется развитию. Рассудок желает все закреплять, чтобы использовать.

Существуют педанты, являющиеся вместе с тем плутами, и это самые скверные.

Чтобы понять, что небо везде синее, нет надобности ехать вокруг света.

Не надо все самому увидеть и пережить; однако если ты хочешь доверять другому и его представлениям, то помни, что ты имеешь дело с тремя: с предметом и двумя субъектами.

Мы сенсуалисты, пока остаемся детьми; идеалисты, когда любим и вкладываем в любимый предмет качества, которых у него собственно нет. Любовь колеблется, мы сомневаемся в верности и становимся скептиками, еще сами тому не веря. Остаток жизни безразличен, мы предоставляем ей протекать как придется, и кончаем квиетизмом, подобно индийским философам.

Кто из систолы и диастолы, для которых создана ретина, из синкризиса и диакризиса, говоря вместе с Платоном, развил гармонию красок, тот открыл принципы колорита.

Обыденный ученый считает все познаваемым и не чувствует, что неизменность его воззрений не позволяет ему схватить даже действительно доступное познанию.

Становиться на одну плоскость с объектами — значит учиться. Брать объекты в их глубине — значит изобретать.

Что такое изобретение? Завершение искомого.

Гипотезы — это леса, которые возводят перед зданием и сносят, когда здание готово; они необходимы для работника; он не должен только принимать леса за здание.

Каждый ищет и желает того, к чему у него приспособлен клюв или морда. Один хочет есть из узкогорлой бутылки, другой с плоской тарелки, тот — сырую, этот — вареную пищу.

В искусстве и науке, так же как в практической деятельности, все сводится к тому, чтобы объекты отчетливо воспринимались и трактовались сообразно своей природе.

Людей надо рассматривать как органы их века, двигающиеся большей частью бессознательно.

Изолированный человек никогда не достигнет цели.

Лишь все человечество вместе является истинным человеком, и индивид может только тогда радоваться и наслаждаться, если он обладает мужеством чувствовать себя в этом целом.

Смысл и значение моих произведений и моей жизни — это триумф чисто человеческого.

Что такое я сам? Что я сделал? Я собрал и использовал все, что я видел, слышал, наблюдал. Мои произведения вскормлены тысячами различных индивидов, невеждами и мудрецами, умными и глупцами; детство, зрелый возраст, старость — все принесли мне свои мысли, свои способности, свои надежды, свою манеру жить; я часто снимал жатву, посеянную другими, мой труд — труд коллективного существа и носит он имя Гёте

"Философия права" (1820) — последняя книга, написанная Гегелем. Однако в четырнадцатитомном русском Собрании сочинений философа она занимает седьмой том: почти половину литературного наследия составляют курсы лекций. Они увидели свет посмертно, их основной текст составляют студенческие записи. "Лекции по философии всемирной истории" Гегель начал читать в 1822 г. и затем успел повторить их четыре раза. В виде рукописи самого Гегеля сохранилось лишь введение к курсу, озаглавленное "Разум в истории". В этом названии — суть концепции.

Читать также:  Устройство насоса гур зил 130

Гегель — панлогист. История в конечном итоге представляет собой реализацию разума. "Что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно" — вот его формула. До наших дней она находит своих адептов и противников. У Гёте был заготовлен ответ: "Сущее не делится на разум без остатка". Гегель сам почувствовал шаткость высказанного афоризма и в заново написанном введении к "Энциклопедии философских наук" (увидевшем свет в 1827 г.) пояснил свою мысль. Он писал, что только Бог "истинно действителен", что существование представляет собой лишь часть действительности. В повседневной жизни называют действительностью всякую причуду, заблуждение, зло и т. д., но на самом деле случайное существование не заслуживает громкого названия действительности. В контексте изданного варианта "Основ философии права" гегелевская мысль звучит достаточно консервативно, но в первых версиях лекционного курса Гегель формулировал свой афоризм иначе. Об этом свидетельствует сравнительно недавно обнаруженная (среди макулатуры в лавке геидельбергского букиниста!) студенческая запись курса философии права 1817 г. Студент-юрист Ваннеман записал за профессором следующие слова: "Что разумно, то неизбежно".

Причины, побудившие Гегеля внести коррективы, были двоякого рода: во-первых, усиление цензурных строгостей и полицейские репрессии, коснувшиеся непосредственно окружения философа; во-вторых, собственное "поправение" Гегеля, постепенно уходившего дальше от свободолюбивых юношеских идеалов. Время было тревожное. Война 1814 г., завершившаяся победой над Наполеоном, оставила противоречивое наследие: пробудив свободолюбивые надежды, она вместе с тем спутала ориентиры. Горячие головы были полны националистического угара. Бурлило только студенчество. Это было движение без четкой политической программы, не столько "за", сколько "против": против французских мод, английских товаров, русского самодержавия и собственного правительства.

Одни мечтали о возрождении Германской империи, другие хотели видеть страну единой демократической республикой. Немецкие монархи поспешили принять охранительные меры. Среди задержанных полицией оказались гегелевские ученики. Философ не одобрял радикализма, но равным образом и полицейского насилия.

Гегель продолжает традицию Просвещения и одновременно порывает с нею. Говоря о праве разума, просветители имели в виду право человека. Для Гегеля разум — некое надындивидуальное всемирно-историческое начало. Право мирового разума выше частных прав. Мировой разум имеет право быть расточительным и беспощадным. "…Он делает чудовищные затраты возникающих и гибнущих человеческих сил; он достаточно богат для такой затраты, он ведет свое дело en grand, у него достаточно народов и индивидуумов для этой траты". Разум не только расточителен, он хитер, прямо-таки коварен. Хитрость разума состоит в "опосредствующей деятельности, которая, дав объектам действовать друг на друга соответственно их природе и истощать себя в этом воздействии, не вмешиваясь вместе с тем непосредственно в этот процесс, все же осуществляет лишь свою собственную цель".

Каков реальный смысл рассуждений Гегеля? Историческая деятельность человечества слагается из действий людей, связанных с их интересами. Каждый человек преследует свои собственные индивидуальные цели, а в результате из его действий возникает нечто новое, иное по сравнению с тем, что было в его намерениях. Случайность переходит в необходимость. Поиски разума в истории привели к обнаружению исторической закономерности. Но путать их не следует. История идет вперед в силу необходимости. Учение об исторической необходимости не привело Гегеля к фаталистическим выводам. Пафос лекций Гегеля состоит в утверждении активности человека: ничто великое в мире не совершается без страсти. Гегель был далек от взгляда на историю как автоматический процесс, где люди выступают лишь в роли марионеток.

Субстрат эмпирической истории для Гегеля — развитие абсолютной идеи, мирового духа. Конкретизируя это понятие, Гегель говорит о народном духе, который воплощает в себе единство законов, государственных учреждений, религии, искусства и философии. Прогресс во всемирной истории осуществляется всегда каким-то одним народом, дух которого является носителем мирового духа на данном этапе его развития. Другие народы либо изжили себя, либо еще не дошли до необходимой стадии развития, поэтому они играют подчиненную роль. Цель всемирной истории познание мировым духом самого себя. Исходя из своей концепции, Гегель устанавливает и критерий общественного прогресса, на основании которого он строит свою периодизацию всемирной истории. Это прогресс в сознании свободы. Человечество, развиваясь, постепенно приходит ко все более глубокому пониманию свободы. Восточные народы еще не знают, что дух, или человек, свободен как таковой; так как они не знают этого, они не свободны; они знают только, что один свободен, но именно поэтому такая свобода оказывается лишь произволом, дикостью, тупостью страсти. Этот один оказывается лишь деспотом, а не свободным человеком. Только у греков появилось сознание свободы, и поэтому они были свободны, но они, как и римляне, знали только, что некоторые свободны, а не человек как таковой; этого не знали даже Платон и Аристотель. Поэтому у греков не только существовали рабы, с которыми были связаны их жизнь и свобода, но и сама эта свобода отчасти являлась случайным, недолговечным и ограниченным цветком. Лишь германские народы, считает Гегель, дошли в христианстве до сознания, что человек как таковой свободен, что свобода духа составляет самое основное свойство его природы.

Сказанное, однако, не означает, что в центре философско-исторической концепции Гегеля находится человеческая личность, богатство ее неповторимого духовного мира. Вопрос о свободном развитии духовных и физических потенций индивида Гегелем вообще не ставится. Человек, о котором у него идет речь, всего лишь абстрактный представитель человеческого рода, некий человек вообще. Индивид не цель, а средство — средство благоденствия целого, т. е. государства. История начинается лишь с появления государства и "завершается" установлением "истинного" государственного устройства.

В результате гегелевская система истории вследствие своего идеализма вступает в противоречие с его методом, с идеей историзма. Она совершенно произвольно останавливает процесс развития человеческого общества и познания на некоем состоянии, которое представляется философу идеальным. Молодой Гегель, современник революции, жил утопической мечтой о возвращении "золотого века", о возрождении античной демократии. Позднее Гегель, переживший крушение французской революции, судит об истории более осторожно, хотя и не менее мифологично. Мифологический строй мышления проявляется в том, что вся предшествующая история рассматривается как некая подготовка ситуации, в которой живет философ, и того развития событий, которое ему представляется желательным.

Важнее, однако, другое обстоятельство: историзм как метод мышления предполагает рассмотрение социальной структуры в непрерывном развитии, когда исчезают старые закономерности и появляются новые. Каждое общество, каждая эпоха, каждая культура, иногда даже страна рождает свои собственные специфические закономерности. При составлении социального прогноза следует учитывать, что общество располагает несколькими вариантами развития и зачастую трудно предсказать, какой из них будет реализован.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.